«Отцы и дети» по‑венециански. Пласидо Доминго в ранней вердиевской опере по пьесе Байрона. Ла Скала представляет настоящую мрачную жемчужину эпохи бельканто — не застывшей исторической фреской, но живой трагедией власти и отчаяния.
Эта постановка в янтарных тонах — гимн умирающему величию, где Венеция в своём золотом закате — как причудливая карнавальная маска, за которой скрывается бездна жестокости. «Двое Фоскари» — история о долге, жертве и отцовской любви, основанная на драме Байрона. Дож Венеции Франческо Фоскари (Пласидо Доминго) разрывается между государственным долгом и любовью к сыну. Его наследник Якопо (Франческо Мели) несправедливо осуждён Советом Десяти за убийство, которого не совершал.
Художник Кристине Юрьяне одела героев в золотистые костюмы эпохи Возрождения, а режиссёр и сценограф Алвис Херманис, известный своим аскетичным стилем, создал мир, лишённый привычной оперной пышности. Вместо открыточных видов Венеции — замкнутое, почти клаустрофобическое пространство. Глухие каменные стены, массивные колонны, уходящие в темноту, ощерившиеся венецианские крылатые львы. Единственным ярким пятном в этом тягучем мраке становится свет — то приглушённый медовый, мягко окутывающий фигуру старого дожа, то беспощадно‑холодный в сцене суда — словно блеск золота, которое давно потеряло свою ценность.
Пласидо Доминго в свои 75 спел старого дожа Франческо Фоскари, как и подобает, голосом умудрённого сединами и опытом человека, который всё потерял. Для него подписать приговор собственному сыну — это акт не жестокости, а глубочайшего отчаяния и безвыходности. Доминго поёт, проклинает, умоляет и терпит крах на наших глазах. Его партия — не про борьбу, а про усталость: это голос человека, который слишком долго служил системе и понял это слишком поздно. Его Дож — не злодей, а старик, чья любовь к сыну уступает место маниакальной, слепой преданности букве закона. И тенор его здесь темнеет до зрелого, трагического баритона, источающего мудрость и усталость.
Франческо Мели поёт младшего Фоскари — Якопо. Его тенор звучит как запертый крик. Каменные львы точно смыкаются над ним, когда звучит его ария о несправедливости «Odio solo» в темнице, полная боли и ярости. Если Доминго — это величественное надгробное слово, то Мели — сама мука. Его тенор, один из лучших в мире для этого репертуара, идеально передаёт невинность и гнев.
Анна Пироцци (Лукреция) — единственная, кто не опускает руки и до конца борется с системой. Пока дож Франческо покорно подписывает приказы Совета Десяти, а Якопо постепенно теряет рассудок в заключении, Лукреция остаётся трезвым голосом разума и отчаяния. Её сопрано звучит мощно, в веристской манере, без лишней сентиментальности: оно не плачет, оно требует. Это не хрупкая героиня — это тигрица, загнанная в клетку, которая рвётся на свободу.
За пультом — маэстро Микеле Мариотти, который считается одним из лучших исполнителей Верди нашего времени. Он выжимает из партитуры максимум драматической силы, подчёркивая контраст между хрупким пиано в сценах надежды и взрывным форте в сценах интриг Тайного совета.
Эта постановка — пример того, как режиссура может быть невидимой и при этом абсолютно точной. Она не отвлекает слушателя от вокала, но при этом создаёт правильную атмосферу давления и безысходности. Спектакль почти целиком строится на статичных мизансценах. Это сознательный приём режиссёра, подчёркивающий беспомощность героев перед системой. Они — как фигуры в шахматной партии, которую ведёт кто‑то невидимый. Отчаяние здесь не показывают беготнёй и падениями на колени, а передают через крупные планы (благодаря видеотрансляции) и мучительную окаменелость.
«Двое Фоскари» — опера, где нет победителей, есть только жертвы системы. Это Верди в его самой мрачной и терапевтичной форме. Этот спектакль — настоящий «интимный триллер» на сцене: если вы хотите увидеть, как Доминго рвёт себе сердце, как Мели поёт арию, которую нельзя слушать без слёз, и как оркестр заставляет вас ненавидеть эту прекрасную Венецию — обязательно смотрите.